Опубликовано
в журнале:
«Нева»
2008, №2
ПУБЛИЦИСТИКА
Мария Воскресенская
Поиск пропавшего без
вести
Мария Николаевна Воскресенская — инженер-геолог, кандидат
геолого-минералогических наук. Участница обороны Ленинграда. Публиковалась в
ленинградских и московских издательствах. Живет в Санкт-Петербурге.
Поиск пропавшего без вести.
5 июля 1941 года я провожала в ополчение
своего мужа, Алексея Викторовича Деливрона. Он был геолог, сотрудник
Северо-Западного геологического управления (СЗГУ). Коренной
петербуржец-ленинградец, потомок дворянского клана Деливронов, мужчины которого
до революции традиционно оканчивали Военно-морской корпус; имя Де-Ливрон носят
мыс, остров и бухта в Тихом океане.
За пару недель до начала войны Алексей
собирался в экспедицию на Полярный Урал, но пошел добровольцем защищать
Ленинград. Его часть была сформирована при Дзержинском райвоенкомате и
располагалась по адресу: канал Грибоедова, 2, рядом с храмом Воскресения
Христова (Спас на крови). Там, в саду, обнесенном со стороны канала чугунной
решеткой, ополченцы могли встречаться с навещавшими их родичами и друзьями.
Прильнув к ограде, матери, жены, подруги дожидались своих возлюбленных, мужей,
сыновей. Ополченцы держались бодрыми молодцами, старались шутками-прибаутками
приободрить опечаленных женщин, обнадеживали обещаниями скорой встречи. Так же
приподнято, бодро и весело держался и Алексей…
Вечером 8 июля ополченцев построили в
колонну и повели к Балтийскому вокзалу, оттуда — куда-то дальше. В тот
жаркий, душный вечер нам, женщинам, сопровождавшим их в своих легких летних
платьях, было трудно выдерживать темп этой колонны. А каково было им,
обмундированным по полной выкладке? Прохожие и глядевшие из окон домов
ленинградцы провожали колонну сочувственными, тревожными и напряженными
взглядами, словно бы поддаваясь энергетике этого скорого марша. Когда совсем
стемнело, я потеряла Алексея из вида и отстала. Домой вернулась лишь за
полночь.
9 июля — снова встреча у ограды.
Потом прощание со словами: “До завтра!” А “завтра” меня
встретили опустевший сад за узорчатой чугунной оградой и часовой у железных
ворот. На все расспросы он отвечал отрывистыми словами: “Да…
Ночью… Совсем...” На вопрос: “Куда?” — лишь пожал
плечами.
Первая весть, поднявшая
настроение, — бодрая приветственная почтовая открытка ко мне и
матери Алексея, жившей в Новой Деревне. Потом письма от 13 и 17 июля. Последнее
письмо ко мне — от 1 августа. В письмах он уточнял свои военные адреса, а
содержание их было такое, словно он не в действующей армии, а на курорте или на
даче: “Я сильно загорел… Едим хорошо… Всего вдоволь…
Всем обеспечены… Ничего не надо… Вскоре будем иметь папиросы в
неограниченном количестве… Живем на открытом воздухе, и мне эта жизнь
нравится больше всего…” Но я-то знала, как умеет он таить невзгоды,
которых с детских лет ему досталось немало.
Алексей Деливрон родился в 1912 году в
Петербурге в семье военно-морского инженера. Отец его, В. К. Деливрон, в 1921
году оставил семью; детей, Алексея и его сестру Елену, в те трудные годы
поднимала на ноги их мать — преподаватель музыки, в роду которой были
драматические актрисы. Наверное, кое-что из их талантов перешло к детям: Елена
стала актрисой, а Алексей был очень музыкален, играл на рояле, гитаре,
мандолине. Плюс к тому он был очень красив: чуть выше среднего роста, шатен,
большие серые глаза, длинные ресницы, доброжелательное выразительное лицо
— все это вкупе с хорошими манерами и глубокой интеллигентностью
располагало к нему людей.
В 1930 году он поступил на курсы
коллекторов при Геологическом комитете (ныне ЦНИГРИ) и, окончив их, был
направлен на Урал в тамошнее геологоразведочное управление. Затем — в
трест “Таджикзолото” на Памир. Работа понравилась, он решил стать
геологом. Набирал профессиональный опыт, попутно — и всегда успешно
— проходя всяческие специальные курсы. В 1936 году в тресте
№ 13 НКОП на Волыни Алексей — начальник
промышленно-разведочного участка. В 1938–1939 годах он в Казахстане, в
Майдантале на Чаткальском хребте возглавляет поисково-разведочный отряд.
Сослуживцы ценили его как работника, уважали за веселый, отзывчивый нрав, но
принимали как должное творимую с ним несправедливость, от которой втайне ото
всех он болезненно и остро страдал: дворянское происхождение, военно-морское
офицерство предков намертво закрывало для него путь к высшему образованию.
Особенно хорошо была известна властям военно-морская деятельность адмирала
К. Деливрона, его деда по отцу. Так один из наиболее достойнейших и
способнейших профессионалов Алексей Деливрон был лишен возможности проявить
себя как руководитель, организатор, ученый…
Мы познакомились летом 1937 года в
Украине в том самом тресте № 13, где он был начальником участка и
занимался разведкой и добычей экзотического минерального сырья — морионов
и топазов. Сначала открыли, что мы — земляки. Потом, кроме общего дела,
проявилась и общность художественных интересов и спортивных пристрастий, прежде
всего связанных с Ленинградом. Общими оказались и наши взгляды на жизнь. И еще
одно сблизило нас: в семьях, и его, и моей, были репрессированные родичи, мы
оба нуждались в понимании и поддержке…
Несмотря на все препоны, в 1940 году
Алексей все же поступил на первый курс заочного отделения геологоразведочного
факультета Всесоюзного индустриального института. 19 июня 1941 года он сдал
экзамен по математике, а 27 июня, уже вступив в ополчение, —
физику…
Последняя весть — открытка от
6 августа матери в Новую Деревню.
А два дня спустя, 8 августа, его мать
скоропостижно скончалась...
После этого все мои попытки установить с
Алексеем связь стали напрасны. Я посылала письмо за письмом по его полевому
адресу: в штаб и командиру его воинской части, просто наудачу, бойцам его роты,
молила сообщить о судьбе Алексея, вкладывала в письма конверты со своим
адресом.
В ночь на 27 августа приснился мне
незабываемый сон. Алексей вошел, открыв дверь мне навстречу. Бледный, с
непокрытой головой, в обычной одежде, но в пальто и в сапогах. Он обнял меня,
как бы прошел сквозь меня и исчез, оставив тревожную мысль: если он в пальто
(оно оставалось на квартире его матери), значит, он был у нее и узнал, что она
умерла. С этим проснулась: неужели приходил проститься?..
Сон этот поразительно совпал с дальнейшим
ходом событий. Накануне 27 августа один из ополченцев, как и Алексей, сотрудник
СЗГУ Игнатов на паровозе, прорвавшемся сквозь линию фронта, ночью вернулся в
город. Он сообщил мне, что их часть была разгромлена и они отступали. Называя
имена бывших с ним сотоварищей, об Алексее он сказал: “Кажется, он был
тяжело ранен и отнесен в госпиталь”.
В начале сентября стали приходить ответы
на мои рассылавшиеся ранее запросы.
Письмо от 17 августа от Б.
Уверского — сослуживца Алексея, бывшего вместе с ним в бою. Он
сообщил: “Бои происходили в
Открытка от бывшего старшины роты Н.
Яковлева: “Алексей Викторович вместе с другими бойцами ходил в атаку и
геройски дрался. Во время боя он был тяжело ранен, и товарищи выносили его из
боя...”
3 сентября я получила письмо от
В. Д. Лурье, командира минометной роты, где служил Алексей: “О
тов. Деливроне,— писал он, — могу лишь Вам сообщить, что Вы должны
им гордиться. Это подлинный патриот нашей Родины. Это истинный герой, который
был все время примерным командиром для своих бойцов. Его очень любили и я, и
политрук, и ему подчиненные бойцы. 11 августа в боях с озверелой бандой
фашистов под дер. Сосенка, он на расстоянии 70–75 метров до последней
мины вел огонь по немцам и, исчерпав запас мин, бросился в штыковую атаку и в
это время был ранен в голову. Вынесенного с поля боя, его направили в пункт
первый помощи. О дальнейшей его участи я абсолютно ничего не могу сообщить. Мы
были переброшены в совершенно другом направлении”.
В эти противоречивые сведения внес
уточнение В. Д. Лурье, с которым мне удалось сохранить связь. В письме от 1
октября он сообщил: “Дата боя 7-го августа не верна. Никакого боя до
10-го августа у нас не было. 10-го мы только вышли из дер. Косицкая в поход и
11-го августа пошли в атаку за дер. Сосенка Батецкого района. Алексей ранен
точно 11-го августа. Пункт первой помощи был в дер. Косицкая, оттуда отвозили в
дер. Воронино, которая находится далеко от места боя и недалеко от линии
железной дороги. Все попавшие туда раненые были эвакуированы. Но в санчасти не
осталось никаких записей:15-го августа дер. Косицкая была занята
фашистами...”
В этом письме Лурье предложил мне
встретиться с ним в Сестрорецке (ул. Либкнехта, 24), вложил в конверт
пропуск. Получив 10 октября его письмо, я тотчас выехала в Сестрорецк.
“Это фронтовая зона,— сказал задержавший меня
патруль,— здесь пропуска не действительны”. Но я не могла вернуться
в Ленинград, не поговорив с Лурье. Обманно, переулками, обойдя патруль, нашла
улицу Либкнехта. Этому немало помог и начавшийся артиллерийский обстрел: патрули
исчезли. Снаряды рвались на соседних улицах, а я шла почти наугад, пока не
встретила бойца, указавшего мне на домик с палисадником, полным последних, ярко
доцветающих георгинов: командный пункт!
Лурье, блондин крепкого сложения, внешне
чуть постарше Алексея, узнав, кто я, сразу же отпустил бывших с ним военных и
начал рассказывать обстановку тех августовских дней. По его словам, в те дни
они сначала занимали укрепленные позиции, потом их часть сняли с тех позиций,
всю ночь они шли и шли, пока на рассвете не увидели перед собой за ржаным полем
немцев. Увидев русских, немцы пошли в атаку. Алексей командовал минометным
расчетом, стрелял, пока были мины. Потом в атаке все смешалось. Лурье был
где-то в стороне, выносил из боя раненого политрука. В паническом отступлении
был разгромлен штаб их командования. Когда вышли из боя, Лурье не знал, кто из
бойцов его роты жив, кто ранен, кто убит. Поэтому не мог дать точных сведений о
числе погибших. “Так что запрашивать командование бесполезно, —
сказал он. — Алексей мог быть эвакуирован...” Потом Лурье вызвал
трех бойцов из взвода Алексея, но и они не смогли добавить ничего нового.
“Надо ждать конца войны!” — прощаясь, сказал мне Лурье.
Еще до встречи с Лурье я пыталась узнать
о судьбе госпиталей, бывших в Воронино и Косицкой. Но эвакуация госпиталей
— военная тайна. Оставалась слабая надежда: справляться в госпиталях,
поступавших с разных участков фронта, в попытке найти хоть малейшую
возможность для продолжения поиска.
Поступив на курсы подготовки военных
переводчиков при Институте имени Герцена, я вскоре была мобилизована на
оборонные работы: сначала в районе станции Александровка, потом на правом
берегу Невы и в других местах. По окончании оборонных работ курсы не
возобновились, и я вошла в бригаду ПВО по месту жительства, дежуря во время
воздушных тревог то на чердаках, то в бомбоубежище, то на посту, где было
установлено пулеметное гнездо (на крыльце здания Академии наук).
Свободное от дежурства время уходило на
контакты с очередными госпиталями, прибывавшими в Ленинград: посещать их или по
телефону обращаться в справочное бюро с запросом. Ответы были одни и те же:
“не значится”, “нет такого”, “не поступал”.
Как много их было! Кроме госпиталей, в городе и за его пределами были
эвакопункты: в Волховстрое (ГОПЭП-93), в Мельничном Ручье (ГОПЭП-2236) и
другие. Туда, пока работала почта, я тоже посылала запросы и конверты со своим
адресом для ответа. Ответов не было.
Блокада тем временем ужесточалась.
Сгорели продовольственные склады, по Неве уже к 7 ноября шла шуга; зима
началась рано, снежная, необычайно морозная, без единой оттепели до самой
весны. Наступила та блокадная обстановка, которая так детально описана нынче.
Когда стало потеплее, я с Васильевского
острова пешком добралась до Новой Деревни на квартиру покойной матери Алексея,
надеясь, что там может оказаться какая-нибудь весточка от него. Идти туда с
этой надеждой через весь город было гораздо легче, чем возвращаться назад
несолоно хлебавши, усталой и опустошенной...
К весне 1942 года стало немного сытнее; к
тому же начали приходить письма с эвакопунктов, правда, и они не вселяли
надежду: “не проходил”, “не значился”. Скрепя сердце, я
решила выехать из Ленинграда: надо было увозить маму, тяжело переболевшую в
блокаду. В начале апреля знакомый инженер-фронтовик помог нам перебраться через
подтаявшую Ладогу на Большую землю. Эшелоном мы доехали с мамой до Грозного,
отдохнули и подлечились у родственников.
За это время я смогла получить пропуск и
вызов для работы по специальности в системе Главгорхимпрома (Главное управление
горно-химической промышленности), и мы с мамой направилась через Баку и
Красноводск в Среднюю Азию. Вначале я работала в Южно-Казахстанской области,
потом — в Таджикской ССР на Мосрифском золото-мышьяковом месторождении.
Работать приходилось в труднейших условиях высокогорного района. Работала я там
и старшим геологом, и главным инженером, а в 1946 году из Министерства геологии
пришел вызов в Ленинград для поступления в аспирантуру при Всесоюзном
геологическом институте (ВСЕГЕИ), куда еще в 1941 году, незадолго до войны, я
подала заявление о приеме. Однако уехать домой было не так-то просто. Местные
власти долго меня не отпускали, но наконец я все ж таки вырвалась.
Долгожданная встреча с Ленинградом, с
уцелевшими в войну друзьями и знакомыми... я не знаю, как ее передать.
Закопченные стены чудом уцелевшего жилья... Надо все начинать заново. Надо
налаживать жизнь — еще раз, сначала...
Буквально “с ходу”, успешно
сдав вступительные экзамены в аспирантуру, получила работу во ВСЕГЕИ.
Тем временем из Москвы, из Бюро учета
военных потерь на мой запрос об Алексее сообщили, что его в их списках нет. А в
подобном бюро в Ленинграде меня почему-то попросили сообщить им сведения об
Алексее, чтобы занести его в свои списки.
Весной 1947 года я оказалась в Украине в
составе группы специалистов ВСЕГЕИ, направленных по распоряжению правительства
для участия в особо важных работах по изучению уникального месторождения
радиоактивной руды — будущего объекта добычи атомного сырья. Работа эта
была многолетняя, сложная, очень интересная и, конечно же, сверхсекретная. Лишь
после ее завершения я смогла вернуться в Ленинград.
Защитив в 1953 году кандидатскую
диссертацию, я продолжала работать во ВСЕГЕИ, в отделе специальных
исследований. Экспедиции, проводимые из года в год в разных районах страны,
надолго отрывали меня от дома. Лишь в 1973 году, выйдя на пенсию, смогла я
осуществить давно задуманную поездку на “новгородское направление”,
в те места, где сражались наши ополченцы, где в августе 1941 года пропал Алексей.
Равнинный этот край с долинами Оредежа, Луги, Шелони, с железнодорожными
мостами, переброшенными через эти и другие реки и речушки, позволял фашистам,
рвавшимся к Ленинграду, наступать очень быстро, и, если бы не ожесточенное
сопротивление ополченцев и наших войсковых частей, не знаю, уцелел бы мой
город. Все здесь напоминало мне о войне и блокаде, но видела я и другое…
Итак, в августе 1973 года сбылось давнее
мое желание побывать на былом “новгородском направлении”, увидеть
эти деревни: Уторгош, Воронино, Косицкая. Именно там, в середине августа 1941
года вели бои добровольцы 3-го стрелкового полка Кировской дивизии. Самая
глубинка Новгородской области. Ее деревушки и поселки не обозначены на карте
“Атлас СССР” (1954 год, Москва), за исключением Уторгоша. Они связаны
с Новгородом и Старой Руссой автодорогами, шоссейными и грунтовыми.
В Новгороде и в Старой Руссе —
весьма выразительные памятники воинам-освободителям, живым и павшим. Вокруг
— венки и живые цветы. Все очень торжественно, достойно. Но... Вдоль
проселочных дорог нет-нет да вдруг поймает взгляд безмолвные знаки могил,
наверное, братских. Очертания их не видны, скрыты разросшейся зеленью.
Напоминают о них только знаки: пирамидка из серых валунов или, на иных,
полуржавая скромная стела...
Путь в Уторгош очень живописен. То
мелькнут белые стены монастыря, то сквозь лесные заросли голубизна озера или
речки. Автобус пересекает ослепительно синюю в желтых песках Шелонь и по мосту
через нее проезжает городок Шимск. По дороге от этого городка до Уторгоша из
окна автобуса я насчитала шесть братских могил. Половина из них —
безымянные. В центре поселка Уторгош — небольшая площадка. На ней
несколько могил, каждая в цементном обрамлении. Над могилами каменная фигура
— солдат с автоматом. На одной из могил — обелиск с надписью:
“Герою Симчуку”. Остальные могилы безымянные. Площадка обсажена по
краям березками, елками, тополями с пышными кронами. Рядом с площадкой —
деревянная трибуна, невдалеке шоссе. С него долетают на площадку пыль и грохот
машин… А кто, кроме героя Симчука, лежит в этих могилах, — думаю я?
Здесь, в районе Уторгоша и окрестных сел, воевал Алексей. Может, и он в одной
из этих могил?.. Надо бы разыскать что-нибудь о Симчуке. С этой мыслью
поднялась, поклонилась всем упокоенным здесь, всем им, кого не дождались с
войны...
Воронино. Путь в этот поселок от
Новгорода по грунтовой пыльной дороге на тряском автобусе. День солнечный,
жаркий, как и в августе 1941 года. В Воронине, находящемся сравнительно
недалеко от железной дороги, от станции, в 1941 году стоял военный
госпиталь. Сюда свозили раненых из полевых пунктов первой помощи для дальнейшей
эвакуации в Ленинград. К середине августа, когда нажим врага был особенно
силен, началось отступление наших войск. По словам очевидца и участника
отступления Лурье, оно было паническим. О судьбе госпиталя — он лишь
предполагал, что его эвакуировали. Но, судя по обстановке отступления, по
результатам моего поиска в дальнейшем, госпиталь эвакуирован не был. Не
успели…
В поселке Воронино среди расступившихся
жилых построек, вблизи почты и сельсовета, на просторной площадке, обнесенной
оградой, — памятник. На вымощенной плиткой приподнятой части площадки
— каменная стела с четкой надписью на металлической доске: “Здесь
вместе с воинами Советской армии, грудью своей закрыв от фашистских орд город
Ленина, летом 1941 года стояли, но не сдавались рабочие Кировского завода. В
районе деревень Воронино, Теребони, Косицкая, Большие Уторгоши, Ожогин Волочек,
Танино, Сосенка, Уноверь вела долгие ожесточенные бои с полчищами врагов Первая
Кировская дивизия народного ополчения. Благодарная Родина-мать будет вечно
гордиться богатырским подвигом отважных сынов своих и навсегда сохранит для
потомков святые имена пламенных патриотов, смертью героев павших на ратном поле
за честь, свободу и независимость советского народа. Да будет покой над могилой
героев!”
Перед стелой клумбы цветов, венки от
ветеранов Кировской дивизии, от здешнего колхоза. Чуть отступя от стелы, с
края — каменная надолба с барельефом — контуры солдат.
Над одним из них, раненым, склонившаяся медсестра. Площадка обсажена елочками.
Кусты сирени. Под ними каменная скамья.
Прочтя надпись, я положила у стелы букет
темно-красных георгинов, пышных, еще сохранивших обаяние предутренней свежести,
захваченных мной из Новгорода.
Сквозь обступившие воспоминания, под
тяжестью осознания реального опустилась на скамью. Был ли сюда доставлен
тяжелораненый Алексей? И если... Раненые, оставленные в госпитале врагу...
Где похоронен? Возможно, и здесь, в Воронине? В раздумьях, в мыслях, словами не
передаваемых, шло время... От них отрываясь, наплакавшись, встала, еще раз
перечла надпись. И опять нахлынули тяжкие мысли. Ведь на этой земле, у этой
деревни сражались и гибли не только рабочие Кировского завода. Где они, кто
они?.. В ополчение в те страшные дни ленинградцы вступали независимо от
профессий, возраста, культурного уровня. А на этой могиле, среди вас,
безымянные, одного только окликаю по имени... Веря, но не надеясь...
Георгины на камнях, накаленных солнцем,
вянут быстро. Еще хоть чем-нибудь захотелось обласкать, оживить безмолвное
свидание. Выйдя из ограды, попросила у хозяйки ближнего дома воды и веник.
Мокрым платком обтерла надпись, подмела вокруг стелы, подмела площадку, убрала
сор. Хозяйка зазвала выпить чая. Разговорились. Она обещала в Батецком
райвоенкомате справиться в списках убитых, нет ли Алексея. Обменялись адресами.
Месяц спустя получила ответ: Алексея в списках погибших нет.
Деревня Косицкая. Ее окрестности и
ближние селения в середине августа были местом активного наступления немцев.
Его сдерживали из последних сил ополченцы вместе с красноармейцами. Алексей
Деливрон сражался и на этом участке фронта. По словам Лурье, с тяжелыми
ранениями сюда, на полевой пункт, товарищи доставили Алексея. Вскоре Косицкая
была захвачена немцами...
За деревней, возле кладбища, на обширной
площадке, за которой пышно раскинулась ветвистая череда кладбищенских берез,
— братская могила. Сама могила выглядит необычно в сравнении с виденными уже
ранее. Она земляная, прямоугольная, длиной метра три с лишком, чуть больше
метра в ширину. Немного выступает над почвой — видимо, когда-то была
обложена дерном, поросла, как и окружающая земля, мелкой зеленой травкой. На
одном ее конце — каменный солдат в каске. У его подножия — старые
заржавевшие венки. На другом конце — вросшая в могильную насыпь береза с
двумя стволами; похоже, современница этого захоронения. Могила немая,
безымянная. Кругом простор опустевших полей и абсолютно кладбищенская тишина.
Вдали, за кладбищем, — небольшой
поселок Танина Гора. К нему ведет узкая дорога между полями, уходящими вдаль к
темной полосе леса. Поднявшись по дороге на пригорок к поселку, зашла я в
ближайшую избу, довольно уже обветшалую. Хозяйка избы Вера Николаевна, узнав,
что хочу еще раз сходить в Косицкую, предложила мне у нее переночевать:
“Автобус на Новгород — рано утром”, — сказала.
Сойдя с крыльца, я вернулась к названному
мне месту, туда, где был, наверное, полевой перевязочный пункт. Но ложок густо
зарос ольшаником. Ничего не видно, да и не перебраться через высокие плотные
плетения ветвей... Вышла снова на дорогу, в знойную тишину полей. Охватила их
взглядом. Вообразить эти благоухающие поля в грохоте взрывов, стрельбы было
невозможно. А еще и ромашки доцветают по краю дороги, и васильки на окраине
поля. Руки сами собой потянулись к ним. Пока дошла до братской могилы, целый
сноп набрала. Принесла в охапке свежее, нежное дыхание цветов, укрыла ими
могилу. Уселась с края, прислонилась к березе. Задумалась, снова возвращаясь
необлегченной душой: не в этой ли безымянной братской лежит Он?..
А время подвинулось к вечеру. Прервал
раздумья мои кузнечик, затрещавший где-то рядом. Поднялась, огляделась. Пора
уходить. Солнце на закате. Прощаясь, низко склонилась к могильному дерну: пусть
каждому снится, что кто-то о нем вспоминает. Поклонилась Солдату. Нелегкими
шагами отойдя, оглянулась. Подумала: за ночь цветы на могиле, отдохнув от
прохлады, посвежеют к утру...
После этой поездки осталось
неотступно-тяжкое впечатление от увиденных мною безымянных братских могил.
Помнится, летом 1941 года ленинградские руководители, провожая отряды
ополченцев на боевые рубежи, в громких речах высказали немало слов моральной
поддержки, говорили о подвигах, о славе победителей. А после?..
Как прежние, так и нынешние власти
сделали далеко не все, чтобы выяснить имена погибших ополченцев, скорее
наоборот, создали множество помех для этого. Как долго еще без вести пропавшие
солдаты будут оставаться у властей на подозрении? Почему единственным
определявшим посмертную судьбу погибшего как являлась, так и является
“похоронка” — документ с подписями и печатями. Все
остальные сведения и доказательства — и документальные, и
подтверждаемые очевидцами — значения не имеют, не считаются
доказательствами для зримого увековечения памяти погибшего. Посмертная судьба
моего мужа, Алексея Деливрона,— тому свидетельство...
О том, что в СЗТГУ (Северо-Западное
территориальное геологическое управление, до 1973 года — СЗГУ)
установлена мемориальная доска погибших сотрудников, я узнала совершенно
случайно. Захотелось увидеть ее, и, выбрав время, я направилась туда.
Действительно в холле на видном месте висела беломраморная плита, на ней
золотом слова, посвященные светлой памяти павших в годы войны сотрудников управления
и их фамилии. Я дважды перечитала этот скорбный список и очень удивилась:
почему он так короток, почему в нем нет Алексея? Не веря своим глазам,
подумала: может быть, где-нибудь есть другая доска памяти, более полная? Пошла
в дирекцию узнать.
Секретарша, выслушав мой вопрос,
направила меня в партком: “Товарищ Шелепугин в курсе”, —
сказала она. В парткоме пожилой мужчина неприметной наружности на мои вопросы,
почему список погибших ополченцев так короток, хотя известно, что в живых остались
немногие, почему в нем нет имени моего мужа, ответил: “Занесены все, кто
был достоин. Кто заслужил”. Потом товарищ Шелепугин тоном вразумляющего
заговорил о трудностях первого года войны, о бомбежках и блокаде, о потерях в
обороне города. Когда же он перешел к без вести пропавшим, я решилась его
прервать: “Алексей Деливрон — не пропавший без вести…”
Вкратце рассказав о письмах с фронта, о своих безуспешных поисках по
госпиталям, я протянула Шелепугину пачку писем об Алексее и его открытки с фронта.
Он неторопливо начал читать, особенно внимательно разглядывая потертые уже
конверты, штампы на них. “Разве этого не достаточно для занесения его
имени на мемориальную доску?” — спросила я. Но он ответил вопросом:
“А вы похоронку получали?” — “Нет”.—
“А это все не доказательство, — сказал он и повторил, надо
полагать, для пущей важности: — Не доказательство”.—
“Что же вам еще нужно? Какие…” — “Документ нужен,
— перебил он меня. — Зафиксировано должно быть, где и когда убит.
Подтверждение официальное, — перебивая мое протестующее движение, оглушил
фразой: — А что если он жив?”—
“Как?!” — задохнулась я, онемев от проблеска чуда,
замерла, глядя на него в упор. Шелепугин, явно довольный произведенным
эффектом, продолжил: “Да очень просто! А что если он оказался за рубежом,
невозвращенцем стал? А мы его на памятную доску…” Я вскочила,
закричала: “Как вы можете говорить такое! Оскорблять память
добровольца!..” Схватив со стола свою пачку писем, выскочила из
кабинета…
Несколько дней не могла совладать со
своей обидой: “Вот так тебя, Алеша, убили второй раз”, —
мысленно говорила ему. А потом решила добиваться справедливости. Но как?..
Я попыталась поделиться через печать
мнением о том, что судьбы погибших не должны определяться лишь стандартной
справкой о похоронах. Что могут быть для того использованы и другие
документальные сведения и факты. Высказала и свои соображения о реальных
возможностях этого и ряд предложений. Но безрезультатно. Ответы из печатных
органов (“Ленинградская правда”, “Литературная газета”)
если и приходили, то в виде общих безлично-сочувственных фраз. Попытки привлечь
внимание к “без вести пропавшим” известных журналистов
(К. Симонова, Ю. Кривицкого) тоже остались без ответа.
На пути моих поисков справедливости
помогла встреча с В. Д. Лурье. Мне удалось найти его по сохранившемуся
ленинградскому адресу. Он сильно постарел, долго лечился после былых ранений.
Вспомнил нашу встречу в Сестрорецке. Его возмутил мой рассказ о встрече с
Шелепугиным, и он решил написать письмо в СЗТГУ, а также посоветовал мне
обратиться в Совет ветеранов 3-го СП Кировской дивизии.
Встреча с Лурье состоялась летом, а
осенью я последовала его совету. Мое заявление (вместе с представленными мной
письмами об Алексее Деливроне сотоварищей и командира минометной роты) в Совет
ветеранов 3-го стрелкового полка Кировской дивизии народного ополчения о
занесении его имени на мемориальную доску СЗТГУ было рассмотрено осенью 1973
года. Обсуждение было детальное. В нем приняли участие ветераны, знавшие
обстановку в том районе, где был ранен Алексей, присутствовал и В. Д. Лурье.
В результате обсуждения Советом ветеранов было принято решение:
“1. Признать Алексея Викторовича
Деливрона геройски погибшим в бою под деревней Сосенка Батецкого района
Новгородской области 11 августа 1941 года.
2. Передать в Музей боевой славы 3-го СП
письмо В. Д. Лурье, поместив вместе с ним портрет и биографию
А. В. Деливрона.
3. Просим партийный комитет и Совет
ветеранов СЗТГУ о занесении имени А. В. Деливрона на мемориальную
доску.
4. Поручить члену Совета 3-го СП Соколову
П. В. довести до сведения партийного комитета и Совета ветеранов СЗТГУ принятые
Советом ветеранов 3-го СП решения”.
Но одолеть формальное отношение
руководства СЗТГУ к этому решению cовета оказалось непросто. Ответа на него не
было несколько месяцев. Тогда Совет ветеранов 3-го СП обратился в Ленинградскую
секцию Советского комитета ветеранов войны (ЛАНО). ЛАНО поддержало обращение
Совета ветеранов: решением от 15 февраля 1974 году в СЗТГУ было направлено
письмо с просьбой: “Занести имя геройски погибшего в боях за советскую
Родину бывшего сотрудника СЗТГУ Деливрона Алексея Викторовича на мемориальную
доску СЗТГУ”. И далее: “О решении была просьба сообщить в
Совет ветеранов 3-го СП и Кировской дивизии ЛАНО”.
Это письмо пробило наконец лед равнодушия
и перестраховки руководства СЗТГУ. 8 мая 1975 года в холле управления СЗТГУ
состоялось открытие новой мемориальной доски из черного мрамора. На ней
золотыми буквами выбито: “Вечная слава героям-разведчикам недр
Северо-Западного территориального геологического управления, павшим в боях
Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.”. Далее — два ряда
фамилий с инициалами. Среди них — Алексей Викторович Деливрон.
© 2001 Журнальный зал
в РЖ, "Русский журнал"